загрузка

Текст: Артем Мельник. Фото: Анастасия Каркачева.

Никита Сафонов: Язык имеет много обратных сторон

В этом году вышла в свет новая книга Никиты Сафонова «Разворот полем симметрии». Молодой автор пишет стихи, музыку и критические статьи, делает художественные работы. «Авангарду» он рассказал об особенностях современной поэзии, о журнальной «подсветке» и о том, как помогла его творчеству работа на стройке канализационного коллектора.

СПРАВКА

Никита Сафонов

Петербургский поэт, критик. Родился в 1989 году в Омске. Окончил факультет освоения подземного пространства Петербургского горного института. Автор книг «Узлы» (2011) и «Разворот полем симметрии» (2015). Публиковался в журналах «Транслит», «Новое литературное обозрение», «Воздух», на сетевых ресурсах «TextOnly» и «Полутона». Участник фестивалей «Поэтроника», «Поэзия на острове», Седьмого майского фестиваля новых поэтов и других. Вошел в шорт-лист премии Андрея Белого (2011), лауреат премии Аркадия Драгомощенко (2014).

9

лет назад Никита Сафонов переехал в Петербург.

АНКЕТА

Наиболее важные для вас писатели?

— Малларме, Керуак, Бланшо, Делез.

На что тратите свободное от работы время?

— На иную работу, как правило, неоплачиваемую.

Каким должен быть ваш идеальный читатель?

— Задающим вопросы.

Почему поэзия?

— Потому что мир состоит из языка.

Паттерн

Закономерная регулярность, встречающаяся в природе и в человеческом дизайне, а также повторяющийся шаблон, образец. Элементы паттерна предсказуемо повторяются. Из графических паттернов складываются красивые узоры.

Хайку

Жанр традиционной японской лирической поэзии вака, известный с XIV века. Один из самых известных представителей жанра — Мацуо Басе. Оригинальное японское хайку состоит из 17 слогов, составляющих один столбец иероглифов. Особыми разделительными словами — кирэдзи — этот текст делится на пятом или двенадцатом слоге. При переводе на западные языки по традиции (с начала XX века, когда такой перевод стали осуществлять) хайку записываются как трехстишия.

В прошлом году вы получили престижную поэтическую премию имени Аркадия Драгомощенко. В этом году, по регламенту конкурса, были в жюри, выбирали нового лауреата. Можете сравнить ощущения?

— Опыт радикально другой. Но это объяснимо — все-таки ты смотришь на премиальный процесс уже не с точки зрения претендента и видишь поэтическое сообщество контрастнее. С точки зрения одного из «экспертов», имеющих индивидуальный голос. Свой голос я старался выразить максимально ясно — на мой взгляд, это получилось как в общей переписке жюри, так и на открытых дебатах, и в речи о Станиславе Снытко на вручении.

Существует ли сложившаяся индустрия современной поэзии в России? У нас ведь есть премии, журналы, критики, сообщество...

— При подготовке к дебатам в рамках премии Драгомощенко думал о формате премии (и раньше думал, но будучи в жюри особенно плотно) как о средстве, при помощи которого небольшое сообщество людей напоминает себе о собственном существовании и расставляет ориентиры своего же развития. Одновременно это хорошо — это действительно группа людей, обладающая неким знанием, которое они развивают. С другой стороны — интересно, как само это средство можно менять, подстраивать его под разные внутренние и внешние изменения. В этом отношении премия, на мой взгляд, может потенциально развиться в нечто более интересное, чем конкурс молодых авторов. По крайней мере стремление к этому — продуктивно. Но в текущих реалиях этот процесс по скорости тектонический, скорее. Это касается и журналов — они тоже являются «подсветкой» этого сообщества. Собственно, частями индустрии. Я говорю в первую очередь о журналах «Воздух», «Носорог», «НЛО», платформе «Транслит», которые наиболее интересны на сегодняшний день. Хорошо, что они вообще есть, но не менее потенциальными и не менее важными мне кажутся взаимосвязи с другими областями знания.

По большому счету такая закрытость сообществ проявляется почти везде, не только в искусстве. Люди редко выходят за рамки собственных профессиональных принципов и интересов. Иногда это удается — и это огромный успех — когда встречаются представители разных сообществ, которые занимаются разными вещами, и внезапно понимают, что говорят о чем-то одном и том же. Проясняют отдельные моменты — каждый из своей области. Договариваются, тем самым еще и получают новый ракурс на собственную деятельность. Новый способ подхода к идеям, который можно использовать. Художник и орнитолог, например. Или программист и геолог. Или поэт и математик. Ну и так далее. И тем самым через экстремальные ситуации мышления специалисты расширяют поля своих дисциплин.


Художественная практика в современном мире воспринимается как хобби либо как терапия

Поэт — это профессия?

— Стараюсь не думать подобными категориями и редко осознаю себя в образе «поэта». Художественной литературы (в том числе современной) я читаю мало, но точечно. Зачастую меня интересуют вещи из других областей — как внутри искусства, так и вне его: философия, наука, политика и так далее. Конечно, чтение занимает свое место среди других интересов, но пропорционально остальным. Для меня нет отдельной процедуры поэзии, а есть художественные практики. Они, конечно, отличаются друг от друга — форматом работы, но так или иначе связаны. В этом отношении, наверное, маркировать собственную деятельность как «художник» более корректно. К тому же у меня было несколько работ, которые экспонировались на выставках. Но это делать не менее сложно, чем говорить о том, что я «поэт».

Зачастую художественная практика в современном мире воспринимается либо как хобби в дополнение к основной деятельности, либо как терапия, либо как что-то еще в том же духе. Необязательное занятие. Сами авторы иногда походят на членов клуба по интересам.

На самом деле это реальная проблема — задачи художника призрачны и смутны. Это ведет к тому, что художественные процессы (в том числе критика, как их неотъемлемая часть) иногда протекают по инерции, и термин «профессия», который подразумевает действительную работу, кажется неуместным. Но я склонен считать, что работа в поле искусства — скорее профессия, да. Со своим особым набором инструментов и своими задачами. Для меня художественная работа — это работа в первую очередь с мышлением (как и всякая работа — садоводство или плотницкое дело) через воображение. Воображение как мышление.

Нужно ли специально готовиться к восприятию современной поэзии? Или достаточно школьной программы по литературе?

— Мне кажется, хватает способности рассматривать текст как объект, внутри которого существуют свои законы взаимодействия смыслов. Уметь понимать этот объект как систему, связанную с реальностью, или стараться выработать такое понимание. То есть готовиться не к современной поэзии или чему-то еще, а вообще быть в готовности думать.

Какая у вас любимая книга?

— Можно было бы выделить несколько книг, которые с тобой все время, независимо от текущих занятий и интересов, просто строят твою жизнь. Но для меня работа с идеями и материалами — это подвижная система, где комбинации «любимых книг» как объектов или даже инструментов в работе меняются. В моей концептуальной библиотеке разные штуки: картины, камни, книги, записи о разных проявлениях природного интеллекта, восемь тезисов платоновского «Парменида», программа визуализации метеоданных о потоках ветра на планете и многое другое.

Например, любимой можно было бы назвать книгу «Воображаемые пейзажи воды» — это несуществующий сборник рисунков, похожих на графики, объединенные принципами их построения. История такая: человек посидел на берегу, «повтыкал» в океан, выделил геометрические и акустические паттерны, сформировал систему, с помощью которой можно представить океан без океана, а затем в разное время реконструировал водный массив без доступа к нему. Чтобы развивать океаническое мышление.

Фрагмент книги «Воображаемые пейзажи воды», из личного архива Никиты Сафонова

Ваши стихи, как пишет критик Александр Скидан, лишены признаков стихотворного строя — нет привычных ритма, рифмы и так далее. Чем же поэзия отличается от прозы, на ваш взгляд?

— Любое произведение мне удобнее рассматривать как самостоятельный объект, о чем я уже говорил. Жанровое распределение с какой-то стороны важно, но у меня просто оптика иначе работает. Интересует в первую очередь то, что происходит и как происходит в этих разных объектах, какое событие и как именно разворачивается на «полотне», с помощью каких авторских операций и приемов. А в каком именно виде оно явлено перед глазами — вопрос второстепенный. При этом я, конечно, не стану отрицать, что между массивным куском текста без разделения на строки и хайку есть разница.


Больше всего меня интересует момент, когда привычная связь с языком нарушается

Как вы пишете? Просто садитесь за стол и берете в руки карандаш, стучите по клавиатуре?

— Правильнее сказать — сажусь перед белой страницей, которая воспринимается как пространство. В нем происходят разные преобразования языка. Меняется пластика, ритмика, смысловые движения, язык принимает почти скульптурные формы. Наверное, это можно назвать конструированием среды. Больше всего меня интересует момент, когда привычная связь с языком нарушается. Когда перечитываешь записанное, оказываешься в этом пространстве, где все происходит по неизвестным тебе правилам, и понимаешь, что язык имеет много обратных сторон, о которых ты раньше не подозревал. Можно назвать это изменением смысловой гравитации.

Вопрос о связи «художественной работы», как вы говорите, с повседневностью. У вас есть определенное расписание дня?

— Расписанием вряд ли это можно назвать, но у меня есть определенный метод настройки текущих идей в конкретный день. Можно взять несколько тем, феноменов, которые в течение дня развиваются в голове. Эти размышления не пространны, а вполне конкретны. Признаки и следы этих конкретных феноменов можно искать вокруг — в прочитанном или увиденном. Эти следы собираются в общую картину, за изменением которой можно наблюдать. Тут находится и место для произведений, и для бытовых вещей, и для наблюдений за происходящим в информационном поле.


Когда сидишь в цилиндре тоннеля под дном Невы, способ твоего мышления кардинально изменяется

Знаю, что вы работали инженером-технологом и вообще закончили Горный институт...

— Да, четыре года я работал на стройке канализационного коллектора в Петербурге в качестве горного мастера. Коллектор переключает сливы отходов в Неву на очистные сооружения. В общем, отчасти контролировал процессы устройства тоннелей на глубинах 20-70 метров от уровня поверхности в обводненных грунтах. Итогом этого времени стали два приобретенных навыка. Они кажутся мне крайне важными. Во-первых, ко мне пришло понимание о системе как о совокупности объектов и процессов. А еще — умение наблюдать за тем, как разные факторы входят во взаимодействие, способность смотреть на событие, состоящее из разных ситуаций. Рабочие, машины, время, случайность, природные стихии — подземные реки, залежи гранитных осколков, отложения песка.

Во-вторых, я приобрел навык работать с масштабом восприятия этой системы. Когда ты сидишь в горизонтальном цилиндре тоннеля под дном Невы, то понимаешь, что способ твоего мышления кардинально изменяется, потому что ты в другой ситуации, крайне экстремальной по отношению к обычному опыту. Вокруг может быть кембрийская глина — то есть ты находишься в массиве древнего морского дна, сформированного в том числе следами дочеловеческой жизни. Осознается способность мышления странствовать. Дальше, чем история самого этого мышления.

Проект реализован на средства гранта Санкт-Петербурга