загрузка

Текст: Артем Мельник. Фото: Анастасия Дворецкая.

Настасья Хрущева: Искусство сегодня перешло в Интернет

Петербурженка Настасья Хрущева пишет музыку для спектаклей Андрея Могучего, ведет абонемент по современной академической музыке в Мариинке, активно выступает как пианистка, играя также собственные произведения. В этом году композитор получила специальный приз Петербургской театральной премии «Прорыв». «Авангарду» она рассказала о пустоте и «невеликости» современных композиторов, о противоиронии и искусстве в соцсетях.

СПРАВКА

Настасья Хрущева

Родилась в 1987 году в Ленинграде. Окончила композиторское отделение Петербургской консерватории. Автор музыки к спектаклям «Невский проспект» (Александринский театр), «Леди Макбет Мценского уезда» («Приют комедианта), «Что делать» (БДТ), «Алиса» (БДТ), спектаклям независимого театра ТРУ. Автор абонемента «Новая академическая» в Мариинском театре. Преподает в Консерватории имени Римского-Корсакова, Русской христианской гуманитарной академии, СПбГУКиТ. Член Союза композиторов РФ. Кандидат искусствоведения. В 2012 году стала лауреатом Молодежной премии правительства Петербурга «За достижения в области музыкального творчества». В 2015 году получила специальный приз Петербургской театральной премии «Прорыв» «За музыкальный прорыв в драматическом театре».

2011

В этом году на сцене Петербургской филармонии Настасья Хрущева представила монодраму «Магбет», которую исполнила вместе с панк-поэтом и музыкантом Алексеем Никоновым. Премьера прошла с большим аншлагом.

АНКЕТА

Ваш любимый композитор?

— Ибрагим Голудьба.

На что тратите крупицы свободного от работы времени?

— На старение.

Каким должен быть ваш идеальный слушатель?

— Стареньким.

Кто он — современный петербургский композитор?

— Кучка тленинградских композиторов ARS BREVIS.

Борис Гройс

Искусствовед, писатель, публицист, философ и теоретик современного искусства.

Карлхайнц Штокхаузен

Современный немецкий композитор, исполнитель-дирижер и звукорежиссер, а также теоретик музыки, который своей творческой деятельностью оказал значительное влияние на развитие музыкального (прежде всего, западноевропейского) искусства. Послушать его сочинение Kreuzspiel можно здесь.

В спектаклях БДТ имени Товстоногова «Что делать?» и «Алиса» звучит ваша музыка. Более того, в «Алисе» вы сами ее исполняете. Кажется, ваша музыка «понимает», что находится в театре. По-моему, это главное ее достоинство. А какой должна быть театральная музыка?

— Я думаю, не только театральная, но и вообще любая музыка должна «понимать», что она находится в театре. Музыка всегда была театром — будь это «театр» музыкальной риторики Баха или инструментальный театр Кагеля. А сейчас музыка должна быть в первую очередь «ментальным театром» — театром, в котором идет работа со смыслами, с контекстами, с трением жанров друг о друга. Поэтому между театральной и нетеатральной музыкой разница только в том, что в первом случае она сама должна задавать свой театральный закон.

Композитор, музыковед, исполнитель, куратор абонемента, преподаватель консерватории — вы находитесь сразу со всех сторон академической музыки. Зачем вам так глубоко ее исследовать? Ведь сейчас поверхностность конвертируется по гораздо более выгодному курсу, чем глубинность...

— Считаю, что сейчас как раз нужно делать как можно меньше, я вообще за недеяние. То, что я сама много делаю, — это в чистом виде невроз, как привычка грызть карандаш. Активная деятельность сегодня — это то, чего нужно стыдиться. А глубокие знания вообще в себе нужно уничтожать. И наблюдать пустоту, которая образовалась после их удаления.

Что рекомендуете послушать человеку, далекому от академической музыки?

— Не приближаться к ней.


Мне кажется наивной музыка, лишенная ощущения собственного бессилия

Премия «Прорыв» за «музыкальный прорыв в драматическом театре» лежит у вас на полке. Возможен ли сейчас прорыв в музыке или это утопия?

— Прорыв к идеалу сменяется прорывом к антиидеалу, а если идеал сохраняется, то к нему возникает антипрорыв...

Сегодня «музыкальный прорыв» невозможен из-за информационного контекста, в котором мы все находимся. Есть большая разница между дискурсом барочной музыки, когда Баху требовалось преодолеть пространственное расстояние, чтобы послушать игру Букстехуде, и дискурсом музыки второго авангарда, когда Kreuzspiel Штокхаузена могла быстро расходиться в аудиозаписях. Плюс есть еще большая разница между дискурсом начала 2000-х годов (до появления быстрого Интернета) и дискурсом настоящего времени, когда трек может разойтись по миру за доли секунды, но мало кому удается дослушать его до конца.

Посттравматическая эпоха предполагает осознание композитором собственного бессилия в борьбе с информационным потоком. Она предполагает ощущение им собственной невеликости. Поэтому мне кажется наивной музыка, лишенная ощущения собственного бессилия. Мне кажется наивной музыка, исполненная сознания собственной важности для интеллектуального процесса. Она сейчас невозможна, ее время прошло.


Мы стали обществом художников

Вы чувствуете себя причастной к современному искусству как академический композитор?

— Нет. В том смысле, что сейчас современное искусство творится каждым человеком. Борис Гройс говорит о переходе искусства из продукта деятельности художественной «элиты» в общедоступную, универсальную и неспециализированную практику — мы стали обществом художников, где каждый (хотя бы на своей странице в соцсети) становится творцом. Каждый непрерывно совершает свой эстетический выбор: фотографируя или просто выбирая из существующих фотографий, определенным образом презентуя себя и производя огромное количество текста.

Важно ли вам, сколько людей приходит на ваши концерты?

— Нет — и по той же самой причине. Реально прозвучавшая музыка с точки зрения информационного пространства значит на порядок меньше, чем ее видеозапись, выложенная в Интернете. Более того, даже репрезентация концерта в соцсетях во многих случаях оказывается более важной, чем само выступление.


Часто делаю перепосты того, что мне кажется банальным, пошлым, вульгарным — для того, чтобы это эстетизировать

Ваш метод работы я бы назвал кропотливой тотальной иронией, которая распространяется и на музыку, и на записи, и на поведение в соцсетях. Что вы ощущаете, пребывая в этом состоянии полуулыбки?

— Я называю это не иронией, а противоиронией. Ирония переворачивает смысл, противоирония переворачивает его снова, давая ему — при иронической вывернутости — энергию прямого высказывания. Я часто делаю перепосты того, что мне кажется банальным, пошлым, вульгарным — для того, чтобы это эстетизировать. Через отстранение увидеть за этим «К». Красоту.

Проект реализован на средства гранта Санкт-Петербурга