загрузка

Текст и фото: Анастасия Семенович.

Александр Цикаришвили: В искусстве происходит национализация

В Петербурге проходит очередной «Арт-проспект» — крупнейший фестиваль паблик-арта. Среди ярких участников — группа «Север-7». С одним из основателей группы, художником Александром Цикаришвили «Авангард» обсудил будущее «пыльных» музеев, радикальные настроения в творчестве, восприятие российским зрителем перформансов и выяснил, что академизм давно не тот, хотя штудии все еще полезны.

СПРАВКА

Александр Цикаришвили

Родился в Ленинграде в 1983 году. Учился в СХШ при Институте имени Репина Академии художеств, в архитектурном классе. Затем в Училище имени Рериха на факультете промышленной графики и рекламы, получил специальность графического дизайнера. Окончил «Школу молодого художника» ПРО АРТЕ. Победитель VII конкурса молодых художников «Ориентиры» (2011). В 2013 году стал одним из ключевых участников группы молодых петербургских художников «Север-7», которые создали свою локальную базу для занятий творчеством и организации выставок вне «тусовки». Регулярно участвует в различных фестивалях и перформансах, также выступает куратором арт-проектов. Планирует с коллегами из «Север-7» участвовать в независимых выставках современного искусства в Грузии.

20

Столько участников сегодня включает творческая группа «Север-7». Но ее состав сложно определить однозначно. По словам Александра Цикаришвили, эта группа — живой и меняющийся организм.

АНКЕТА

Ваше любимое место в Петербурге?

— Парк 300-летия.


Самый петербургский художник?

— Все объединение «Паразиты».


Эрмитаж или Русский музей?

— Русский.


Вы смогли бы работать в другом времени? Если да, то в каком?

— Наверное, в 20-30-е годы.


А в другом городе?

— Да, в Тбилиси.


Вдохновение существует? Или искусство — это работа?

— Конечно, есть. Огонек должен быть всегда.


Ваше любимое произведение искусства?

— Земля и палка.

Голем

Персонаж еврейской мифологии. Человек из неживой материи (глины).

Экспликация

В музеях — табличка с текстом-пояснением, которая, как правило, вывешивается рядом с экспонатом.

Илья Кабаков

Родился в 1933 году в Днепропетровске. Советский и американский художник, представитель московского концептуализма. Работы Кабакова «Жук» ($5,8 млн, 2008) и «Номер люкс» ($4,1 млн, 2006) являются двумя самыми дорогими когда-либо проданными произведениями современного искусства России.

Вы участвуйте в «Арт-проспекте», хотя раньше группа «Север-7» была подчеркнуто закрытой и самодостаточной. С чем связан такой неожиданный поворот к общественности?

— Я бы не стал называть этот случай поворотным моментом — в «Арт-проспекте», например, мы участвуем уже третий раз. Локальной была база «Север-7», но даже она постепенно расширялась, прибавлялись новые люди. Вместе мы выходили из нашей локальной среды, это естественный процесс. А база была локальной в плане независимости от разных институций современного искусства, всяческих тусовок.

Группа — организм живой, я даже сам не знаю точного количества участников. Кто-то приходит, кто-то уходит. Думаю, сейчас нас порядка 20 человек. Есть основной костяк — четыре-пять человек, инициаторы и основатели. Есть еще вторая группа — «Паразиты», некоторые участники «Севера» состоят и там. Кто-то занимается своими идеями, а потом присоединяется к нам для коллективного проекта. Получается более-менее гармонично, потому что из основной группы каждый работает со своим медиумом. Например, мой медиум — земля, я постоянно включаю землю в перформансы. Я могу рисовать землей, создавать из нее скульптуры, големы. В итоге все объединяется в один перформанс.

Расскажите о своем перформансе в парке, который прошел в рамках фестиваля. Вам не кажется, что в нем есть элементы триллера?

— Каждый из нас в отдельности не чувствует себя перформансистом, нам нравятся скорее межстилевые вещи. Хотя возможно, наш перформанс и похож на кусок фильма.

Дело в том, что у нас был так называемый «черно-белый период». Мы в шутку делим свою работу на периоды, и конкретно в этом выделялось влияние афроамериканской культуры и субкультуры. Это мог быть и хип-хоп, и африканские племенные маски, например. Маски и ритм — основные атрибуты периода. В перформансе мы стоим в масках и выбиваем ритм, напоминая, что парк — это тоже природа, хоть и прирученная, погруженная в городскую среду. Мы играем роль туземцев: немного пугаем людей, напоминая им о духах природы, которые спрятались где-то в парковых зарослях. А «утка» должна танцевать под наш ритм и декламировать стихи Пушкина. «Утка» — в значении вымысла. Она возвращает нас к тому, что мы все-таки не в джунглях, что весь проект — лишь самоирония.

Современное искусство почти полностью ушло в инсталляции и перформансы. Как вы относитесь к этой тенденции? И зачем в современном мире нужно академическое искусство?

— К тенденции относимся хорошо, мы ведь работаем в ее русле. Мне кажется, современного академического искусства как такового нет. Перформанс соответствует своему времени, хотя и академические штудии, и перформансы — это практики. Академическое искусство — вещь сама в себе, как рисование. Ты можешь сидеть и рисовать сколько угодно сам для себя, но современное искусство должно быть здесь и сейчас.

На самом деле лично я не очень чувствую перформансы, мои работы больше похожи на наброски и наблюдения. Я наблюдаю за персонажами в среде, и потом пытаюсь их имитировать. Это тоже набросок, только другого порядка. Не уверен, что эти практики противостоят, ведь академическое искусство тоже уже далеко не академическое. Оно не соответствует ни современности, ни академизму прошлого, и вообще сложно сказать, чему оно соответствует.

Мы все вышли из академий, и все равно это определенная азбука, которая нужна. Хотя кому-то, может, и нет. Но у нас в группе три выпускника и преподавателя Академии художеств. Один из них — Леонид Цхе — преподает. И он из плоскости картины по сути так и не вышел, но в перформансах с нами участвует. Противостояния я здесь не вижу, оно есть только в умах людей, тех же академических художников преклонных лет, которые борются за свое искусство и за свой хлеб. Такая борьба уже неактуальна, не соответствует духу времени. У перформативной практики на самом деле тоже есть своя школа, стадии, которые нужно пройти.


Что более вечно — картина на холсте, память или видео — еще неизвестно

А нет сомнений, что перформанс — это что-то слишком сиюминутное, что он не остается во времени? Ведь мы привыкли, что искусство — это что-то вечное.

— Меня это мнение про «вечное» вообще не интересует. У академических скульпторов есть претензии, что мои работы из земли со временем рассыпаются. Их коробит, что я никак не герметизирую свои скульптуры, а мне так интереснее — что в конце концов это будет пылью. Что не останется перформанса, тоже не факт, ведь есть видео, есть куча технологий, которые позволяют все запечатлеть и сохранить. Кроме того, есть интересная практика: человек, который видел определенный перформанс, обязан передавать его другим на протяжении нескольких лет. Архивные материалы — это прикольно, потому что часто это тоже картины и артефакты. Например, я написал картину по хэппинингу «Базовые ценности». Перформанс как форма дает большую гибкость — пожалуй, в этом основное отличие от академического искусства. Он все равно остается как событие и явление, которое запомнили люди. А что более вечно — картина на холсте, память или видео — еще неизвестно.

Если не брать в расчет «Арт-проспект», какие возможности для выставок есть у современных художников, какие площадки?

— Мы, видимо, окончательно вышли из закрытой среды, потому что у нас нет своего пространства. Раньше у нас было помещение-мастерская для подготовки, а рядом, в цоколе, сама база. Сначала забрали цоколь, а теперь и мастерскую. Но это естественный процесс. Нас все больше и больше приглашают куда-то на фестивали, на арт-ярмарки в другие страны и города, и мы больше работаем на выезде, чем здесь.

Есть радикальные «левые» художники, их высказывания очень громкие, эпатажные. Соответственно, их сразу кто-то видит, начинают везде возить и показывать. Но это абсолютно не наш метод, нам не нравятся прямые радикальные высказывания и в целом конкретная критика. Да, критика в искусстве есть всегда, но мы пытаемся оставлять больше «слепых пятен» и вещей между стилей, чтобы зритель мог додумать сам. Пусть это будет музыка, например, пусть какие-то попсовые элементы.

Фестиваль «Арт-проспект» наполняет улицы, дворы и парки города произведениями современного искусства. Готовы ли к этому наши люди? Ведь россияне привыкли видеть искусство в музеях, салонах, галереях.

— Не готовы абсолютно! (Улыбается). А фестиваль хороший, идея такая утопическая. И именно эта утопичность классная. Перформансы или акции в городской среде тяжело воспринимают. Нас на фестивале хотели «подвинуть» — перенести в другое место. Но я настоял, чтобы мы остались при входе, чтобы люди, заходя на территорию фестиваля, сразу понимали, что они попадают на территорию «джунглей». Задачи кого-то напугать нет, хотя люди периодически пугаются. А вот дети веселятся. Ведь в восприятии таких вещей не нужно думать, работать — лучше искренне развлекаться. Дети это и делают, а вот взрослые — нет, потому что такой «балаган» — это не по правилам.

Отчасти поэтому нас и из мастерской выгоняют. Жители двора долго этого добивались, писали бумажки. Им не нравилось, что сами мы ведем богемный образ жизни. Что-то подобное было, когда я в первый раз устраивал перформанс. Я тогда сидел за стеклом в кафе и языком жестов общался с окружающими. Дети подходили, пытались общаться, я им что-то рисовал, они мне показывали свои рисунки. А были люди, которые пытались через стекло угрожать дракой. Так что не очень у нас люди готовы к перформансам.

Определенная степень свободы воспринимается тяжело. Ведь у «Арт-проспекта» нет каких-то серьезный претензий, он сделан в конце концов для того, чтобы люди общались друг с другом, чтобы соседи вышли на улицу с детьми и подружились, чтобы всем было весело. А наших людей нестандартная подача начинает оскорблять, и свое недоумение они могут высказать агрессивно.


Идет активная пропаганда неких традиционных русских символов, но сведущих в них людей уже почти нет

К слову про «оскорбления». Православные активисты устроили погром на выставке скульптуры в московском «Манеже». Есть ли у «Север-7» единая позиция в оценке этого конфликта и в целом напряженных отношений церкви с современным искусством?

— У нас по этому поводу позиции нет. Это произошло — значит такова данность, и она уже останется в истории. Мы не занимаем жесткой позиции «за» или «против», можем просто высказаться в рамках перформансов. ИГИЛ, например, тоже что-то такое делает, и это тоже теперь останется в истории.

В век глобализации на художника влияет искусство со всего мира, оно стало универсальным. Это позитивная тенденция или обезличивание постмодерна?

— Так было всегда, искусство — это интернациональный аспект. Как и одежда, например.

Сегодня наоборот, по-моему, начинается масштабная общечеловеческая тенденция отгораживаться друг от друга по национальному признаку. Не знаю, естественно это происходит или процессом управляют. Вот у нас, например, сейчас идет активная пропаганда неких традиционных русских символов, наших национальных атрибутов. Но ведь на самом деле сведущих в них людей уже почти нет, это просто эксплуатация штампов. Точно так же происходит и в исламском мире, только исламские «традиционные ценности» пробиваются вдруг в европейских диаспорах. Именно радикальные знаки принадлежности к национальности сейчас очень популярны. Так что мультикультурность тоже имеет двойные стандарты.

Почти всегда зрителю нужно разъяснять, что значит та или иная работа. Вам не кажется, что искусство становится слишком удаленным от зрителя? Или зритель далек от искусства?

— Мы между собой иногда говорим, что люди у нас «неврубанты». Они не очень хотят врубаться, если человек делает что-то не то, что все привыкли видеть и делать, если человек просто другой. Вообще все вопросы, о которых мы сейчас говорим, обдумывать тоже не принято.

Не знаю, раньше я читал экспликации к работам, когда еще учился, а сейчас уже не читаю. Обычно работа либо нравится, и ты ее понимаешь, либо не понимаешь, что даже еще круче. Надо, конечно, иметь какие-то пояснительные записки, но никак не тяжеловесные тексты. Обычно в экспликации пишут более-менее стандартный набор ссылок к философам XX века, но они не очень помогут работе, если она неинтересна. Возвращаясь к постмодернизму, скажу, что многие произведения сегодня содержат культурный шифр, и зритель их понимает, только если считывает этот шифр. А если не считывает — возникает проблема. Художник вроде бы не должен ничего отвечать, но наличие такого бэкграунда обязывает давать разъяснения.


Бывают очень интересные вещи, которые ты не понимаешь. И они не о том, что «президент-какашка»

Как вы относитесь к уличному искусству — к акциям Дениса Тофа, Hioshi?

— Отношусь хорошо, но это просто не наша форма высказывания. У Hioshi мне понравились наивность формы, пластики, отсылки к пластилиновым мультикам. И эта наивность не состыкуется с темой: ведь его работы про санкции, тиранию и прочее, полная каша тем, которых мы напрямую не касаемся. А стрит-арт мне уже немного чужд. Мне кажется, в этой форме получается недостаточно сильное высказывание, в нем больше декоративности. Такие акции не работают и рискуют быть непонятыми. Это очень наивно, но, возможно, в наивности и есть сила...

Когда выезжаю за границу, вижу, что в той же Испании на стенах много стикеров, постеров — хожу и собираю понравившиеся из этих наслоений. Бывают очень интересные вещи, которые ты не понимаешь. И они не о том, что «президент-какашка», там нет прямой критики или агитации.

Как вы считаете, каким будет современное искусство через 50 лет? Какими будут музеи?

— Вот через 50 лет мы и увидим. С музеями сложно получается, ведь у них столько разных функций. Есть музей как хранилище, причем музеи современного искусства уже тоже отчасти переходят в разряд архиваторов и исследователей. Есть товарищи, которые занимаются масштабными аудио- и видеоинсталляциями, и они говорят: эти пыльные музеи с маленькими картинами уже не нужны, нам нужны другие музеи. Видимо, им надо 20 тыс. квадратных метров, чтобы выставить пять инсталляций. Какие будут тенденции, такие и музеи.

Уже понятно, что функция хранилища от музеев никуда не уйдет, потому что ценность того, что они хранят, будет только возрастать. Конечно, останутся краеведческие музеи, потому что они собирают исторический материал. Его нужно оцифровывать, приводить в современный вид. А музеи современного искусства часто имеют развлекательную функцию. Даже консервативные музеи меняют форму подачи, чтобы продолжать развиваться. Впрочем, то, как это происходит у нас, тоже фигня. Денег на пополнение коллекций современного искусства у большинства музеев нет. Их представители просто приходят в мастерскую и просят отдать работы бесплатно, потому что для музея, и это круто. Я готов отдать хоть все — но мне не нравится сама постановка вопроса, я что, куда-то в резюме это впишу, что мои работы забрали в такой-то музей? Понятно, что есть условная комиссия, которая покупает важные статусные произведения, например, Ильи Кабакова. А если ты не Кабаков — тогда бесплатно. Лучше уж просто выставляться время от времени на тематических выставках.

А какой будет группа «Север-7» в будущем? У вас есть план, или вы развиваетесь на вдохновении и эмоциях?

— Конкретного плана нет, мы работаем спонтанно и интуитивно. Тем более что коллектив живой, он меняется. Единственное, что я могу сказать — мне нравится, что мы часто «зависаем» в междисциплинарных вещах, мне нравится наша периодическая попсовость. Хочется, конечно, на что-то повлиять, в плане форм искусства. В России лучшие специалисты из многих отраслей уезжают на Запад, хотя я не очень понимаю зачем. Мы хотим быть доступными, а не подчеркнуто интеллектуальными. Быть доступными для всех, а не только для тех, кто считывает код.

Проект реализован на средства гранта Санкт-Петербурга