загрузка
АНКЕТА

Куда пойти за искусством в Петербурге?

— В «Эрарту» (выставка Филиппа Трейси), Эрмитаж. Летом — в Музей стрит-арта на шоссе Революции (возьмите кофе и посидите у «Аленки» Паши 183).

Петербургских художников отличает...

— Я, честно, не знаю. Во всем мире бывают интересные художники и посредственные, последние могут искать выход в сложной технике, но это не спасает.

Может ли плевок художника быть произведением искусства?

— Точно нет, равно как и не может считаться пением тот случай, когда оперная певица просто чистит горло.

Казимир Малевич или Леонардо да Винчи?

— Да Винчи: его навязчивая мания досконально разобраться в вещах, мыслить просто, но широко, а также живопись в духе портрета «Дамы с горностаем».

Кисть или карандаш?

— Кисть.

Мини-инсталляция TV dinner

Фотографии предоставлены Hioshi

Марина Абрамович (1946, Белград)

Сербская художница. Занимается перформансами с середины 1970-х. Начинала с серии перформансов, содержавших протест против политического климата социалистической Югославии. В перформансах ставила себя, а иногда и зрителей в экстремальные условия (на глазах у публики принимала большие дозы сильнодействующих психотропных лекарств, втыкала себе ножи между пальцами, лежала в горящей конструкции в виде пятиконечной звезды и др.). В 1997 году получила премию «Золотой лев» на Венецианской биеннале за работу «Балканское барокко» — художница перемывала гору окровавленных костей в память о жертвах войны в Югославии. В 2011 году в московском Центре современной культуры «Гараж» прошла крупнейшая выставка Марины Абрамович «В присутствии художника» (было представлено 50 работ, созданных на протяжении 40 лет).
10

работ художника Hioshi экспонировались прямо на улицах Петербурга.

ГОРЯЧИЙ ВОПРОС

Как вы относитесь к акционизму? Петербургский художник Петр Павленский за свои акции стал фигурантом уголовного дела...

Да, это очень рискованно — критика правительства сейчас, как во времена СССР, опасна и может обернуться тюремным заключением. Если есть свободное время, перечитайте «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына. Вы найдете много общего между происходившим в СССР в 37-45-х годах и нашими днями. Это не красит нас как свободное государство, каким мы стараемся казаться.




«Манифеста»

Биеннале современного искусства «Манифеста» появилась в начале 1990-х годов как ответ на новую социальную, культурную и политическую реальность, сформировавшуюся после окончания холодной войны. Наряду с Венецианской биеннале и Кассельской «Документой» является одним из наиболее значимых форумов современного европейского искусства. Меняет свое местоположение каждые два года. В 2014 году «Манифеста» впервые пересекла границы Европы, выбрав основной площадкой Эрмитаж.

Петербургский авангард

Любующийся закатом робот, отдыхающий самолет, младенец с флагом России, висящий у ног матери, — эти и другие работы, в разное время появившиеся на улицах Петербурга, создал Hioshi. Недавно он установил в городе новый арт-объект TV dinner, показывающий семью за просмотром Первого канала. «Петербургскому авангарду» художник рассказал, почему скрывает настоящее имя, поделился своим отношением к политике в искусстве и вспомнил, как петербуржцы предпочли портрету на стене у Обводного канала изображение фаллоса.

Фото: предоставлено Hioshi

Пожалуй, кроме псевдонима Hioshi, о вас ничего неизвестно. Анонимный художник — это дань моде или попытка защититься от противников вашего творчества?

— В моем случае это, скорее, не анонимность, ведь работы все же подписаны, у них один автор. Это не дань моде (я даже не в курсе, что такая мода существует). Что касается противников моего творчества, то, думаю, таких нет — своими произведениями я никого не высмеиваю, не оскорбляю и не провоцирую на агрессию или ненависть.

Я работаю инкогнито — это в первую очередь позволяет защитить нынешний образ жизни. Поскольку меня никто не узнает на улице, я могу заниматься своими делами и при этом создавать инсталляции или иной арт, если вдруг появится желание. Второе преимущество такой безликости и, как выяснилось, самое главное — возможность воспринимать работы, абстрагируясь от личности автора. То есть я могу быть откровенно плохим человеком или, наоборот, сеять вокруг себя мир и добро, и это никак не повлияет на мои работы — они будут восприниматься в самом чистом виде, словно их никто не создавал, а они воплотились сами по себе, потому что мир вокруг так захотел.

Почему выбрали именно такой псевдоним?

— Я придумал его совершенно случайно, когда понял, что у меня могут возникнуть проблемы, если я просто напишу свою фамилию и имя на инсталляции с ребенком на Малой Садовой. У этого псевдонима нет какого-то особого значения. Позже я узнал, что так зовут какого-то мультяшного персонажа, но я никогда не интересовался о том, кто это.


Каждое утро первым, что я видел, были двухметровые ноги с петлей, в которой висит младенец

         

Когда вы устанавливали эту инсталляцию, не думали, что вас могут забрать в полицию или что вам может кто-то помешать?

— С инсталляций Fragile была очень долгая история. Потратил много времени на создание, но, когда она была почти готова, я для себя еще не окончательно понял, могу ли установить ее в людном месте. Меня очень беспокоило, что люди могут неправильно понять смысл этой работы — решить, что она про детей или про аборт, или это просто какой-то очередной безмозглый эпатаж, или кто-то очень желает поскандалить и тем самым быстро прославиться. Смущало, что это очень «тяжелый» образ.

Эту работу я делал дома на протяжении пяти месяцев — каждое утро первым, что я видел, были двухметровые ноги с петлей, в которой висит младенец. Последней мыслью перед тем, как я засыпал, и первой, когда просыпался, было: не травмирует ли мое произведение чувства кого-то из прохожих.

Когда я понял, что публика это зрелище переживет, назначил день установки. Были опасения, что придется встретиться с полицией, но, к счастью, все прошло успешно, мне никто не помешал. Несколько человек даже аплодировали, пока я устанавливал инсталляцию...

Для многих людей искусства творчество — это попытка бегства из сумасшедшего мира, в котором мы живем. От войны на Украине, от политических убийств и экономического кризиса. Но ваши работы Fragile или TV dinner, наоборот, имеют политический подтекст. Почему для вас важно говорить с людьми о политике посредством искусства?

— Мне кажется, что если войну на Украине прекратить, то не придется от нее бежать, и экономический кризис прекратит свое существование. Просто скромное предположение. А если серьезно, то для меня деятельность Hioshi — это точно не бегство. Мне нравится работать со злостью, когда нечего есть, и еще больше нравится это делать, когда дела мои идут в гору и я прекрасно себя чувствую...

Что касается TV dinner и Fragile, то они не имеют особого политического подтекста. Первая инсталляция рекомендует внимательнее относиться к климату внутри семьи.

Сразу после ее установки вы говорили, что это реакция на телевизионную пропаганду, а поводом послужил фрагмент передачи на Первом канале...

— Если представить эту миниатюру как портрет, то главным героем будет семья — такой голландский групповой портрет. Телевидение и информационный шум — это просто фон, придающий ему настроение и смысл. Я не стал бы из-за одного выпуска новостей подрываться и делать инсталляцию, даже такую маленькую. Фрагмент передачи на Первом канале стал поводом разве что изобразить новостной выпуск на экране.

Дело не в одной какой-то передаче, проблема кроется гораздо глубже — информационный поток вокруг нас становится нарочито военным, к примеру, мы постоянно слышим в транспорте объявления о победах армии Руси-СССР. Причем диктор, произносящий их, каркает, а не говорит. Эти сообщения звучат так: «Советская эскаДРА такого-то октяБРЯ, коНТРАтакуя, РАЗГРОмила ВРАжескую АРмию где-нибудь у места, где тоже много «Г» и «Р».

Вим Вендерс перед тем, как снимать «Небо над Берлином», очень переживал, что немецкий язык звучит жестко для такой душевной истории. Он специально пригласил поэта, чтобы тот помог смягчить речь героев. У нас же все наоборот — человек, который организовывал трансляции этих объявлений в автобусах, кажется, нанял каких-то орков, чтобы те писали тексты, от которых бы людей по утрам тошнило.

К этому добавляются новости об угрозах со стороны Европы и США, о росте численности их армий и увеличении их военного бюджета. Люди обеднели и обозлились, им сейчас достаточно показать пальцем на кого-нибудь и сказать, что это он во всем виноват, что он враг, и те, у кого меньше ума, пойдут убивать. Какой-то десяток человек делит ресурсы, осваивает бюджеты, стремится сохранить свои ускользающие высокопоставленные рабочие места и считает нормальным из-за этого стравливать целые народы как бойцовых собак.

TV Dinner показывает, как пропаганда оказывает влияние на семью — отвлекает внимание людей друг от друга, воздействует на их сознание. Кажется, что люди сидят вместе, но каждый из них сам по себе ужинает наедине с телевизором, максимально отдален от всех остальных, с кем делит трапезу.


Вокруг столько всего интересного и удивительного, этим стоит заниматься! Просто следить за ценами на нефть неинтересно

         

А Fragile?

— Эта работа предупреждает о том, что будет, если добыча нефти станет государствообразующей деятельностью. Скорее всего, люди просто расхотят рождаться в такой стране. Ведь очень демотивирует, когда стоимость любой твоей работы напрямую зависит от цены на нефть. Ну серьезно, представьте, что вы дантист или виолончелист, или слесарь: почему вы должны получать меньше или оказаться на улице только из-за обесценивания нефти?

Государство, кроме добычи нефти, ничем не занимается? Такое глупое государство? Просто добыло нефть, продало и на выручку живет себе? Это деморализует. Я считаю, что люди способны на большее: делать автомобили, изучать строение Вселенной, пытаться понять природу времени, исследовать причины старения и способы борьбы с ним, писать программное обеспечение, двигать науку, понять, что такое жизнь и смерть, найти способ путешествовать между солнечных систем без сжигания тонн топлива, добывать полезные ископаемые из астероидов, не истощая собственную планету. Вокруг столько всего интересного и удивительного, этим стоит заниматься! Просто следить за ценами на нефть тем, кто не занят ее добычей, неинтересно.

С большим скандалом в прошлом году в Петербурге прошла «Манифеста 10». В частности, были призывы бойкотировать биеннале из-за «антидемократических законов», действующих в России, ситуации на Украине и др. В СМИ высказывались опасения, что подобные проекты больше не получат господдержки. Как оцениваете прошедшую биеннале и считаете ли, что город готов к выставкам такого масштаба?

— Я помню «Манифесту». Мне очень повезло — я несколько раз был в Главном штабе на основной площадке и почти каждые выходные проводил на параллельной программе в Музее стрит-арта. Мне кажется, что Питер — очень удачный город для проведения подобных мероприятий. А скандалы как-то прошли мимо меня...


Есть граница отделяющая искусство от китча, жести, откровенной тупости. Порой, чтобы обозначить ее, нужно за нее заступить

         

Насчет Эрмитажа — я очень рад, что открылась новая площадка в Главном штабе, я в диком восторге от интерьера. Некоторые из временных выставок действуют просто невероятным образом, они заставляют работать над собой и становиться лучше, развиваться! Также я рад переезду импрессионистов, теперь не обязательно платить огромные деньги, чтобы познакомиться с их работами.

Должны ли у художников быть какие-то моральные ограничения? Например, некоторые не приемлют выставку Bodies, в которой «скульптурами» становятся тела умерших людей...

— Мне кажется, есть граница отделяющая искусство от китча, жести, откровенной тупости. Порой, чтобы обозначить ее, нужно за нее заступить и понять, что тут ты покидаешь территорию искусства. Если через какое-то время, заступив на то же расстояние, как и в прошлый раз, ты обнаружил себя все еще на территории искусства, значит планка моральных норм или вкус у общества опустились и нужно снова искать границу. Я не хочу комментировать выставку Bodies. Если говорить о спорных работах или акциях, то я лучше вспомню Марину Абрамович. Ее произведения интересны тем, что о них совершенно нечего сказать, но наблюдать их, даже те, что подвергаются резкой критике, — это всегда небольшое открытие. Мне нравится, что она способна забраться мне в душу, и душе моей от такого соседства чуть теплее и уютнее.

Город стал вашей выставочной площадкой. С одной стороны, этому могут позавидовать тысячи художников — такая огромная аудитория и бесплатное пространство для экспозиций. С другой стороны, работы никто не охраняет, уже на следующий день они могут бесследно исчезнуть. Вас это устраивает?

— Думаю, что в этом больше преимуществ, чем недостатков. Во-первых, гораздо удобнее и интереснее обыгрывать пространство. Во-вторых, так можно проверить, насколько твоя работа хороша. В музее она в любом случае сохранится, а на улице иногда работники ЖКХ стирали и закрашивали всякий мусор, но оставляли действительно стоящие, красивые работы.

Когда я решил, что буду делать паблик-арт, то смирился, что в последний раз вижу работу во время установки. После этого она мне не принадлежит, она становится собственностью города, который вправе ей распоряжаться на свое усмотрение. Если произведение куда-то пропадет, это воспринимается как данность — так и должно быть. Если она остается, то это невероятно приятное исключение.

Сколько ваших работ экспонировались на улицах Петербурга?

— Почти одиннадцать. Одну я не закончил. Дело в том, что на Обводном канале есть место, где на кирпичной стене нарисован большой мужской орган. Я по делам очень часто там бываю и все время его вижу. Однажды я решил это изображение зарисовать. Я планировал там совершенно бесплатно сделать масштабный мужской портрет, чтобы просто самому было приятно мимо проходить. Но когда приступил к работе, то объявился сторож и попросил оставить все, как есть, поскольку они уже «привыкли» и их «все устраивает». Меня это так удивило, что я не нашел подходящих аргументов, чтобы спорить. До сих пор вижу этот рисунок и очень жалею, что не переубедил сторожа.

Есть какие-то работы-рекордсмены, которые «прожили» на улице дольше других?

— С улиц пропали все мои работы, кроме одной — робота с этюдником на мансарде дома №30 на Мойке. Но моей заслуги в этом нет, там крыша под охраной. На данный момент этот робот Sunset Witness — рекордсмен-долгожитель, он уже около года любуется закатами над Дворцовой площадью. Его, кстати, видно из окон Главного штаба. Но лучше всего смотреть на него с близкого расстояния. Просто побыть рядом — он воспринимается как очень милое живое существо.


Беседовала Антонида Пашинина