Текст: Дмитрий Губин, фото: «Петербургский авангард».

Пять мест памяти Иосифа Бродского от Дмитрия Губина

Если хотите увидеть Ленинград Иосифа Бродского — прогуляйтесь по центру Петербурга. Литейный и Невский проспекты, набережные — все это будут места поэта. Причем неважно какого: Пушкина, Мандельштама, Бродского или, скажем, Ксении Букши. Петербург написан методом левкаса: слой накладывается и просвечивает сквозь слой. Все здесь были, и все оставят тень. Это вам не перестраиваемая до основания каждые полвека Москва. Однако если хотите знать места, где тень нобелевского лауреата особенно густа, — извольте.

1

Сначала семья Бродских жила на Обводном канале, потом переехала в некий «дом за Спасо-Преображенским собором», где Бродский рос до 15 лет. Но знаменит лишь третий адрес, где у семьи Бродских было «полторы комнаты» (неполноценную, с входом «через шкаф», отец поэта, фотограф, использовал для лаборатории). Впрочем, дом и без Бродских знавал славных квартирантов. Писатель Лесков. Трио Мережковский-Гиппиус-Философов (визитеры: Брюсов, Блок, Белый, Есенин). После революции — студия издательства «Всемирная литература» (Чуковский, Гумилев, Одоевцева, Владимир Познер-ст., Зощенко, Мандельштам — это лишь часть из тех, кому давал подкормиться глава «Всемирки» Горький).

Мемориальная доска со стороны Литейного проспекта сбивает с толку: «полторы комнаты» в квартире №28 выходили на улицу Пестеля. Впрочем, Бродский тоже ошибался, когда полагал, что «с балкона наших полутора комнат, изогнувшись гусеницей, Зинка <Гиппиус> выкрикивала оскорбления революционным матросам». Гиппиус переехала на Потемкинскую задолго до революции, да и жила этажом выше. Но это неважно: красивая легенда в нашем городе, слава богу, чувствует себя хозяйкой, а невзрачная правда — квартиранткой.

Bonus. Поглазев на дом Мурузи, построенный в стиле богатой турецкой бани, самое разумное — сесть в скверике у Спасо-Преображенского собора и прочитать эссе Бродского «Полторы комнаты». «В полутора комнатах, где мы жили втроем, был паркетный пол, и моя мать решительно возражала против того, чтобы члены ее семьи, я в частности, разгуливали в носках. Она требовала от нас, чтобы мы всегда ходили в ботинках или тапочках. Выговаривая мне по этому поводу, вспоминала старое русское суеверие. «Это дурная примета, — утверждала она, — к смерти в доме…». Собор был один из немногих, не закрытых советской властью. Возле него маленький Бродский учился кататься на велосипеде.

2

Поэт Лев Лосев в ЖЗЛ-овском томе «Иосиф Бродский» предлагает мысленно воткнуть в дом Мурузи циркуль — и очертить круг радиусом в полчаса пешком. Туда много что попадет: весь классический Петербург до Александровского сада, который благодаря Бродскому не спутать с Александровским парком:

      Плывет в тоске необъяснимой
      Среди кирпичного надсада
      Ночной кораблик негасимый
      Из Александровского сада

(ага, «Сад» — это где Адмиралтейство с корабликом на шпиле, а «парк» — это у Петропавловки, где кораблика нет).

В этом же круге окажется большинство адресов, связанных с Бродским. Дом №5 по Пестеля, где жил друг Бродского поэт Уфлянд. Или три школы из пяти, в которых Бродский кое-как учился, пока в 15 лет не бросил вовсе. Сегодня живы и школа №203 («Анненшуле») на Кирочной, 8б, и школа №181 на Соляном, 12. А вот школа №196 на Моховой, 19, превратилась в детский сад. Это здесь Бродскому в пятом классе выдали характеристику: «Мальчик упрямый, настойчивый, ленивый. Домашнее задание выполняет письменно очень плохо, на уроках шалит».

Если ваши дети упрямы, ленивы и не склонны к выполнению домашних заданий, совместная прогулка с ними «от школы к школе» может стать если не шагом к Нобелевской премии, то вполне себе сеансом психотерапии.

Bonus. Соляной городок, где тьму раз бывал Бродский, — идеальное место, чтобы, сев за столик, выставленный прямо в подворотне у кафе Chez Jule, отдать должное стихам «Из школьной антологии»:

      Анциферова. Жанна. Сложена
      была на диво. В рубенсовском вкусе.
      В фамилии и имени всегда
      скрывалась офицерская жена.
      Курсант-подводник оказался в курсе
      голландской школы живописи. Да
      простит мне Бог, но все-таки как вещ
      бывает голос пионерской речи!
      А так мы выражали свой восторг:
      «Берешь все это в руки, маешь вещь!»
      и «Эти ноги на мои бы плечи!»

3

Наличие в Петербурге Дзержинского районного суда — это такой же сюр, как если бы во Флоренции работал квартальный Савонарольский суд. Но мы не итальянцы: абсурд за позор не считаем. Дзержинский суд работает и по сей день, и самое позорное из его дел никаким памятным знаком на фасаде не обозначено.

Именно в этом здании, в «обшарпанной, со стенами, окрашенными в сортирный цвет, с затоптанным, давно не мытым дощатым полом комнате» (как засвидетельствовал писатель Меттер), 18 февраля 1964 года образцово советская судья Савельева начала фарс над поэтом на основании Указа президиума Верховного Совета РСФСР «Об усилении борьбы с лицами (бездельниками, тунеядцами, паразитами), уклоняющимися от общественно-полезного труда». Судом это не было: решение принимал обком партии, а Савельева соблюдала формальности, хотя и не без личного куража, со всеми ее: «Никаких «я полагаю»! Стойте как следует! Не прислоняйтесь к стенам! Смотрите на суд!».

Итог фарса известен: пять лет ссылки, из которых Бродский отбыл полтора года, поскольку за рубежом «пятерочка» вызвала такую же бурю возмущения, как позже «двушечка» Pussy Riot. «Какую биографию делают нашему рыжему!» — пророчески сказала по поводу гонений на Бродского Ахматова.

Bonus. С улицы Восстания имеет смысл пройти по направлению к Неве, а затем, миновав Большой Дом, т.е. штаб-квартиру КГБ, сыгравшую зловещую роль в судьбе Бродского, — к тюрьме «Кресты» на противоположном берегу. «Кресты» — это Петербург в миниатюре. По Питеру кто только ни гулял, в «Крестах» кто только ни сидел. Бродский сидел в марте 1964-го. У проходной под кирпичными стенами всегда народ: кто ждет свидания, кто пытается подать знак в зарешеченные окна, между которыми, если зорок глаз, можно разглядеть перекинутые веревки, по которым «гоняют коня», то есть посылают почту, перехватываемую администрацией. Вот здесь, опершись на имперский гранит, самое место прочитать полную, тайно записанную великой Фридой Вигдоровой стенограмму суда над Бродским, включая знаменитое: «Судья: «А кто это признал, что вы поэт?». Бродский: Я думаю это… (растерянно) от Бога…».

И поразмышлять, почему в России история всегда повторяет драму фарсом, но никогда ничему не учит. В 2015-м году депутат питерского ЗакСа некто Анохин на полном серьезе предложит снова давать за тунеядство год тюрьмы.

4

Бродский был циничен в отношении к женщинам, не просто понимая, какую роль в любви играет похоть, но считая, что женщину следует бросать раньше, чем надоест, — а первую женщину, судя по мимолетному замечанию Лосева, он бросил раньше, чем бросил школу.

«Ваше Величество Женщина», — это не для автора «Писем к римскому другу»; его любовная лирика не для тургеневских дев.

      …Когда я слышу чаек,
      То резкий крик меня бросает в дрожь.
      Такой же звук, когда она кончает,
      Хотя потом еще мычит: «Не трожь!»

Этот холодный цинизм Бродскому никогда не могла простить его ближайший американский друг, глава знаменитого издательства «Ардис» Эллендея Проффер, — о чем и написала в книге «Бродский среди нас». Однако та же Проффер считает, что единственной любовью Бродского, повторения которой он искал во всех прочих женщинах, была художница Мария Басманова:

      Это ты, горяча,
      ошую, одесную
      раковину ушную
      мне творила, шепча.

Бродскому был 21 год, а Басмановой 23, когда они познакомились. Это ей посвящены и «Новые стансы к Августе», и вообще все стихи, помеченные «М.Б.». Потом у Бродского были Москва, психушка, тюрьма, любовный треугольник, приезд Басмановой в ссылку, шестилетний мучительный роман, разрыв — но квартира в четырехэтажном домике в Коломне, известном как «особняк Бенуа», навсегда останется в стихах вместе со своей обитательницей.

Bonus. В обычную для Питера сырую погоду попробуйте прошагать, подняв воротник пальто, из Коломны на Васильевский остров (куда Бродский собирался «придти умирать», не ведая, что найдет могилу в Венеции) и там прочитать:

      В былые дни и я пережидал
      холодный дождь под колоннадой Биржи.
      И полагал, что это — Божий дар.
      И, может быть, не ошибался. Был же
      и я когда-то счастлив. Жил в плену
      у ангелов. Ходил на вурдалаков.
      Сбегавшую по лестнице одну
      красавицу в парадном, как Иаков,
      подстерегал.
                            Куда-то навсегда
      ушло все это. Спряталось. Однако
      смотрю в окно и, написав «куда»,
      не ставлю вопросительного знака.

5

Бродский не был врагом советской власти. Он относился к ней как человек, обнаруживший мокрицу: с брезгливостью. Но советская власть безошибочно определяла в нем врага сырости.

Попытки компромисса (точнее, ареалы обитания компромисса) в Ленинграде были хорошо известны. Например, редакции литературных журналов — таких, как журнал для детей и подростков «Костер». «Костер» знаменит тем, что там работал Довлатов, но нам важнее, что там работал Лев Лифшиц, вошедший в историю как Лев Лосев. С Лосевым Бродский познакомился в 1962-м, и вскоре в «Костре» вышел детский стишок «Баллада о маленьком буксире». Спустя полтора года он будет использоваться как доказательство, что Бродский не тунеядец. От «Костра» Бродский умудрился даже съездить в командировку в Калининград. Здесь, на Таврической, 37, получал суточные и гонорары. Здесь его любили.

А вот в знаменитом Доме писателей на Воинова, 18, через дорогу от КГБ (ныне Шпалерная, 19, через дорогу от ФСБ), Бродского уничтожали. Это здесь в декабре 1963-го секретариат Ленинградского Союза писателей потребовал предать Бродского суду. Когда в 1993-м в результате борьбы за приватизацию дивный особняк мецената графа Александра Шереметьева (двухэтажная библиотека с видом на Неву, крытые черным лаком дубовые потолки, тайные ходы и двери) сгорел, это было символичным итогом жизни ленинградского совписа. Ныне на месте Дома писателей — муляж: частный дорогущий отель. Неплохо бы его какому-нибудь нынешнему меценату арендовать под «Бродские чтения».

Bonus. Если есть время, со Шпалерной можно выйти на Фонтанку и, свернув на Мойку, предпринять долгую-долгую прогулку во всю длину этой речки. Открыточные красоты за Новой Голландией сменятся мусорно-советскими видами. Наша цель — пересечение Мойки и Пряжки: юдоль скорби, психбольница №2, расположенная в доме 126. Здесь, в пяти минутах от квартиры Блока, Бродского по направлению суда проверяли на вменяемость. Бросали в холодную ванну, заворачивали в мокрые простыни — СССР в лучшем виде. Эти три недели Бродский назвал худшими в жизни. Заключение психиатров о том, что «проявляет психопатические черты характера, но психическим заболеванием не страдает и… является трудоспособным», можно отнести, кажется, к любому поэту. Здесь, у желтого дома, самое время перечитать и «В Рождество все немного волхвы…», и «Письма к римскому другу», — и плакать, не стесняясь слез. Эти стены и не такое видали.