Золото момента

Говорят, культуры много не бывает. Так и есть. Но порой в ее рамках становится слишком тесно и душно. Хочется выйти на простор, обрести свободу, пожить хоть немного как хочется, а не как она велит. Позабавиться над вековыми устоями, поиграть ценностями, проветрить в кладовке смыслов. Может что-то выкинуть за ненадобностью. Люди живут и хлама, в том числе культурного, вокруг них образуется слишком много...

книги

Веками нас приучали к мысли о том, что культура – это нечто строгое, рациональное, упорядоченное, где все точно, как в аптеке. Храм науки, храм искусства, где все чинно и благородно, а вокруг воспитанные трезвомыслящие люди. В жизни все не так. Наш мир, мир культуры, походит на пространство, забитое мусором. Передвижение затруднено, запах ужасный. Все и так гниет, лежит бесполезным грузом, а люди тащат и тащат новое.

Противоречие между лакированным образом разумно устроенного бытия и неприглядной реальностью – отправной пункт творчества авторов, идущих окольными литературными путями. Они и представлены в совместном издательском проекте «Скрытое золото XX века», инициированном «Додо Пресс» и «Фантом Пресс».

Для Ричарда Бротигана, Доналда Бартелми, Магнуса Миллза, Флэнна О’Брайена, Томаса Макгуэйна культура — многовековая свалка смыслов и ценностей. В беспорядочной груде, которую громоздило человечество, трудно отыскать концы и начала. Старое или новое? Вместе или по раздельности? Целое или фрагмент? Не разберешь.

Иерархия, упорядочение – напрасный труд. Все перемешано. Можно ли объять необъятное? Культуры так много, что кроме того, что она есть и присутствует здесь, в данный момент, в совершенно расхристанном, шандарахнутом виде, больше сказать ничего не возможно.

книга

Следует честно признаться: слагать красивые стройные истории, искать в действительности логику и последовательность событий в подобных условиях невозможно. Ну да, мир как-то наличествует, это открывается любому в абсурде каждодневного существования. Впрочем, абсурд не совсем подходящее слово. Мы привыкли думать, что оно выражает столкновение человеческой рациональности с алогичной действительностью. Но это попытка польстить самому себе. И мир расстроен, и человек неадекватен.

В сущности, каждый из нас мало что знает об окружающем. Да и вряд ли хочет знать по-настоящему. Зачем? Кому-то для жизни вообще достаточно есть, молиться и любить.

В основу нашего существования может быть положена ошибка. Один недослышал, другой недопонял. У нас нет четкого плана, каждый валяет кто во что горазд. На этом стоит наша жизнь, так развивается культура. Множатся нормы и представления. Энтропия нарастает. В условиях забарахленности культурой иначе быть не может.

Человек разумный? Нет, скорее, блуждающий. Так правильнее было бы определить нашего современника. Человек, странствующий среди беспорядочно разбросанных культурных озарений и откровенного китча, традиций и новаций. Человек, блудящий с ними и тем самым порождающий еще больше культуры, еще больше хаоса.

книга

При всей разности манер и техник такого рода картина мира является определяющей для каждого из авторов, представленных в серии «Скрытое золото XX века». Вечность и порядок — скрепы старой религии, философии и литературы, а с точки зрения каждого из них — иллюзия, мечта, превратившаяся со временем в откровенную ложь. Может быть, для кого-то спасительную, но уж точно не актуальную и мало кем разделяемую в полной мере.

Вся предыдущая литературная традиция писала в логике бесконечности. Бартелми, Миллз, Бротиган, Магуэйн, О’Брайен пишут о моменте. Момент — единственно доступная, по-настоящему проживаемая данность. Их книги — литература чистого момента. Поэтому любая попытка связной интерпретации текста в том виде, в каком это обычно делается в статьях и рецензиях — дело не только безнадежное, но и в какой-то степени оскорбительное.

Эти авторы ничему не учат и никуда не ведут. Они не стремятся выразить и донести идеи, не рассчитывают на эмоциональный отклик. Они фиксируют данность. Их произведения — собрание длящихся моментов (роман Ричарда Бротигана «Уиллард и его кегельбанные призы» просто соткан из них). Если в них и есть какое-то значение, то не на уровне целого, а в пределах предложения, эпизода, момента. Сколько не суммируй собранные под одной обложкой смыслы — ничего не получится. Слишком яркие краски. Нужно любоваться каждой по отдельности. Не смешивать в единое безликое серое пятно основной идеи.

Пять небольших романов о незначительных людях и событиях. Эпический размах, сага и эпопея — признак бульварщины. Они достойны осмеяния, как, например, в «Архиве Долки» Флэнна О’Брайена, где главному герою, живущему в маленьком ирландском местечке, предстоит предотвратить смертельную угрозу, нависшую над миром и отыскать Джеймса Джойса, живущего тайной жизнью после мнимой кончины.

книга

Как знакомо – «Элвис жив!», «Спаси Галактику!». Однако это не уничижающий смех классической литературы, бравшей на себя функцию чистки авгиевых конюшен культуры. Это — смех людей, понимающих, что ассенизаторские претензии бессмысленны. В культуре ничего не исчезает и не пропадает (творчество — постоянный ресайклинг, вторичная переработка отходов), скорее, перераспределяется и костенеет, образуя забавные формы и сочетания.

Так логика превращается в клише и потому становится достойна пародирования. Неубиваемые философские и богословские штудии потешно выглядят как в антураже ирландского паба («Архив Долки» О’Брайена), так и на привале бурлаков культуры, которые тащат на себе ее мертвый груз («Мертвый отец» Бартелми).

Ричард Бротиган издевается над детективом и порнолитературой в «Уилларде и его кегельбанных призах», Бартельми пародирует сложившиеся литературные формы. Забава, а не сатира составляет основу нового смеха. Классический смех имеет убийственный оттенок, постмодернистский юмор сберегает, сохраняет и интерпретирует.

Разум — большой нигилист. Его страсть — аннигиляция своеобразия через подведение его под роды и виды. Поэтому разделенность, обособленность вещей для Бартелми, Макгуэйна, Бротигана имеет намного большее значение, чем взаимосвязь и единство. Странная Молликулярная Теория сержанта Фоттрелла, восходящая к античным философским воззрениям, в «Архиве Долки» Флэнна О’Брайена о взаимопереходе друг в друга велосипеда и велосипедиста выражает страх перед одобряемым всей классической философией принципом «все во всем». Обезличенная всеобщность, непрерывная текучка — нечто противоестественное, пугающее. Напротив, бессвязность органична и обыденна.

книга

Мир дискретен. Естественность многообразия не следует путать с унифицирующей многозначностью. В нем господствует моментность, то есть — завершенность, целостность момента при том, что он сам имеет составной характер, похож на что-то вроде коллажа (так обрывки античных стихотворных строк, к которым обращаются герои Бротигана, прекрасны и самодостаточны в рамках самой ситуации чтения, обрисованной в романе), а не моментальность, как непродолжительность, скоротечность, фрагментарность.

Символ веры в момент наиболее полно озвучен в «Шандарахнутом пианино» Томаса Макгуэйна: «Во что я верю? Я верю в счастье, контроль рождаемости, щедрость, быстрые машины, экологическое здравомыслие, пиво “Курз”, Мерла Хэггарда, дичь нагорий, дорогую оптику, шлемы для профессиональных боксеров, каноэ, скиффы и слупы, лошадей, не позволяющих, чтоб на них ездили, речи, произнесенные по принуждению; я верю в усталость металла и бессмертие остистой сосны».

Список продолжается и далее, занимая больше страницы текста. При этом «никакие больше аккорды Баха не наполнят деревья своим суровым отрицаньем. Нет тут места для пианино, праведно вспомнил он. Никаких пианин тут, пжалста».

Завершенность момента гармонирует с его легкостью. Целостность на час перенести легче, чем давление громадной цельносмысловой культуры. Момент не так давит, как искусственно собранная культурная конструкция. Он притягателен и полон очарования.

Так в простоватой и незамысловато изложенной истории случайного туриста, попавшего в Озерный край и ставшего затем объектом эксплуатации со стороны тамошних жителей, Магнуса Миллза («В Восточном экспрессе без перемен») не все так просто. Роман, который видится поначалу как притча о хозяине и его работнике, о вечной тяге к несвободе и развращающей доброте к людям, на самом деле выдержан в духе идеологии момента.

книга

Читатель замыленным взглядом видит страдающего, одураченного героя и не замечает, что тот на самом деле счастлив. В романе Миллза наглядно обозначен параллелизм всеобщности и момента, противопоставление длительности и моментности. Эксплуатация — вещь вполне прагматическая, продукт сознания, апеллирующего к логичности взаимосвязи и повторяемости: если можно припрячь человека один раз, то почему нельзя это делать постоянно?

Герой же от такой логики избавлен, он упивается моментом (покраска лодок, распил бревен, решение школьной «домашки» – чистое наслаждение). Трагичность книги заключается не в том, что герой становится рабом. Трагизм в том, что его упоение моментом становится объектом манипуляции и эксплуатации, предопределяя печальный финал. Индивидуальность со-бытия растворяется в безличном бытии.

Сосредоточенность на моменте и определяет стилистические особенности романов Бротигана, Миллза, Макгуэйна или Бартелми. Упоение в фразе, а не фразой. Их проза при всей своей взвинченности неожиданно близка к поэзии как в плане того, что она изображает (мир Озерного края у Магнуса Миллза, странствия Николаса Болэна у Томаса Макгуэйна, печаль квартир и мотелей у Ричарда Бротигана), так и с точки зрения того, как она это делает.

«Джули вытирает Эдмунду лоб белым носовым платком. Трос расслаблен на дороге. Синева неба. На деревья опираются. Птичье тарахтенье и шепот трав. Мертвый Отец трямкаючи на гитаре. Томас выполняючи функции руководства. Составление плана. Карты вперяемы, а священные бобы сотрясаемы в котелке. Бросаемы стебли тысячелистника обыкновенного. Встряхиваем стаканчик с костями. Жарима баранья лопатка и читаемы трещины в кости», — «Мертвый отец» Бартелми.

Образ доминирует над мыслью. Налицо попытка вернуться к эстетике в ее первозданном виде, к тактильному восприятию действительности. Отобразить все изгибы мира в языке. В этом — смысл письма и чтения.

Эти книги оставляют незабываемые впечатления. Они апеллируют, скорее, к настрою и настроению, чем к идейной общности. Они предлагают иной способ мировосприятия и отношения к действительности, демонстрируют, насколько иной, разнообразной может быть литература.

Тексты Бартелми или Макгуэйна не проглотишь в один присест, не будешь ждать, что же там дальше, потому что это совершенно неважно. Хорошо здесь, сейчас, в этом предложении, абзаце, на данной странице. Пошлой кричащей позолоте литературы, привычной для масс, они противопоставляют скрытое золото момента.

16 августа 2017.
Текст: Сергей Морозов
Рубрика: Литература. Тэги: .

Уильям Шекспир

Шекспир не уходит в отставку

Вечный театральный спор «как ставить классику?» в литературе решен уже давно. Большинство художественных текстов – новые версии известных сюжетов, заимствованных из античной литературы, основанных на использовании библейских мотивов, фольклора. Переосмысление авторских текстов, старая сказка на новый лад – вполне укоренившаяся традиция. Шекспир тоже не брезговал чужими произведениями.

Послание к человеку

«Послание к человеку»: Впечатляющее начало

Кинофестиваль «Послание к человеку» в 27-й раз проходит в Северной столице, как и полагается в нашем городе, под аккомпанемент ливня. Публика на Дворцовой площади увидела, пожалуй, самый известный документальный фильм Дзиги Вертова, с изучения которого начинают первые шаги в профессии будущие кинематографисты.

Александр Мелихов

Александр Мелихов: Почему мы себя не убиваем

В ходе проекта «Квартирники» в пресс-центре Росбалта предлагаем встретится с известным петербургским писателем, публицистом, критиком, лауреатом многих литературных премий, заместителем главного редактора журнала «Нева» Александром Мелиховым. Прозаик-мыслитель рассказал нашему корреспонденту о своих взглядах на происходящее в обществе и литературе:

Катерина Мурашова

Катерина Мурашова: «Паханы с района» легко проникли в нашу жизнь

Наступила осень… Безудержно хочется кофе с коньяком и теплого пледа. А вместо этого за уютными стенами наших квартир — дети берут ружье и идут убивать, из торговых комплексов эвакуируют людей из-за обострения у телефонных террористов, у Поклонской мироточит бюст, а впереди — День Учителя, и уже многие не воспринимают второе слово в названии праздника в его первоначальном значении.

Как в этих условиях найти эффективный способ договориться с мозгом о том, чтобы он спал ночью и бодрствовал днем, с начальником — о прибавке к жалованью, с ребенком — чтобы он учил таблицу умножения вместо того, чтобы пялиться в планшет? К счастью, в нашем мире есть умные люди, которые давно научились решать эти проблемы не то чтобы легко, но эффективно, профессионально и надолго. Нам бы с ними поговорить за чашечкой кофе (можно и без коньяка)…

Росбалт решился на этот шаг и предлагает всем безотлагательно собраться на «Квартирник». В рамках этого проекта мы приглашаем на нашу «кухню» — в пресс-центр Росбалта — психологов, философов, писателей, музыкантов, чтобы поговорить о том, как нам жить дальше.

На первый «Квартирник» 18 сентября к нам придет дипломированный биолог, семейный психолог, автор книг для родителей подростков Катерина Мурашова. Она расскажет о десяти самых распространенных родительских ошибках. Цена вопроса, в смысле — визита на встречу, для желающих поговорить с экспертом составляет 300 рублей. Беседы гарантированно обещают быть интересными и полезными. Читайте интервью, думайте, приходите. Не упустите возможность начать новую жизнь с понедельника!

День Д

«День Д». Вторая оттепель (фоторепортаж)

В Санкт-Петербурге во второй раз масштабно отметили день рождения писателя Сергея Довлатова. В этом году лейтмотивом фестиваля стала «вторая оттепель» — время довлатовской юности, его надежд и искренней веры в то, что он станет популярным писателем и обеспечит себе беззаботную жизнь.

Инженерный замок

Квест в гостях у Павла Первого

У гостей и жителей Санкт-Петербурга есть уникальная возможность посетить техно-игровой маршрут «Романтический наш император» в Центре мультимедиа Русского музея. Проект посвящен создателю и владельцу Михайловского замка Павлу I.